Сестры спасения: парадокс экспедиционной войны

Первую диссертацию я защитил по психодиагностике агрессивности. Еще в университете обнаружил одинаково высокие показатели агрессивности у осужденных по насильственным статьям «малолеток» и комсомольцев. Пришёл к выводу: агрессия – одна из форм человеческой активности. Чуть было не вылетел на защите за такую вольность и ссылки на Вагнера и Мартенса. Вопрос остался:

Нож в руках хирурга, воина и убийцы остаётся ножом? Может цель его использования зависит от роли в обществе? Человек агрессивен по своей природе или таким его делают обстоятельства?

Оставим Гоббса, видевшего в нашей природе предпосылки постоянной борьбы, и Руссо, связывавшего человеческие пороки с устройством общества. Не будем трогать Фрейда с Эдиповым комплексом и гипотезами детских неврозов вокруг половых ролей. Интересен подход антропологов, меняющих привычные причинно-следственные представления.

Антрополог Марвин Харрис в книге «Каннибалы и короли. Истоки культур» рассматривает, как природные условия, доступность ресурсов и хозяйственный уклад влияют на социальную организацию.

В описании индейских обществ интересно различие между ритуальной агрессивностью и борьбой за существование. Там, где достаточно пространства и ресурсов, столкновения могут оставаться демонстрацией силы. Почему лишь там?

В памяти рассказы деда о русских кулачных боях, продолжавшихся до тридцатых годов ХХ века. На ярмарках сходились целые деревни. Рассаживались по склонам бабы с девками в праздничных нарядах, в овражке собирались мужики. Сначала подростки, затем мужчины постарше, потом старики с бородами. Правила: ничего не зажимать в кулаке, до первой крови, лежачего не бить. Случались травмы, но бой был частью общественного ритуала, выплеска агрессии, демонстрации ролей.

Это демонстрация половых ролей, внутренняя война, ритуальная инициация. Но нехватка ресурсов и вытеснение на периферию превращают её в борьбу за выживание, имущество, территорию и продолжение рода. Казалось бы, это свойственно только патриархальным сообществам!

Вернемся к Харрису. Ирокезы были воинственным народом, совершали дальние набеги, захватывали пленников. Мужчины собирались в большие отряды и надолго покидали поселения. Подобные войны могли нарушать привычное половое соотношение, менять распределение обязанностей и создавать угрозу сохранению хозяйства.

Но семейное устройство ирокезов отличалось от привычной патриархальной модели.

Введём понятия социальной антропологии.
Экзогамия – брак за пределами собственного рода или другой установленной группы. Эндогамия – брак внутри определённой общности.
Матрилокальность – проживание супругов в семье или общине жены. Матрилинейность – определение родовой принадлежности по материнской линии.

У ирокезов сочетались родовая экзогамия, матрилокальность и матрилинейность. Дети принадлежали к роду матери, женщины вели хозяйство, участвовали в выборе и смещении вождей.

Это не матриархат – господство женщин над мужчинами, достоверно нигде не обнаруженное. Военная и основная политическая власть оставались за мужчинами.

Представим его, регулярно уходящего с отрядом в дальние набеги. Его могут убить, пленить, он может месяцами отсутствовать. Кто сохранит имущество, землю и хозяйство?

Доверить родственникам супруги из другого рода или опереться на сестёр и их детей, чья принадлежность к твоему роду бесспорна?
Отсюда гипотеза: набеговые войны и нарушение привычных гендерных отношений могли способствовать укреплению материнской линии родства.

Разумеется, матрилинейность нельзя объяснить исключительно воинственностью. Но пример ирокезов заставляет задуматься, как внешнее давление, собственность и характер войн влияют на устройство семьи.

Мы привыкли считать традиционную семью чем-то неизменным. Но история знает множество форм родства, наследования и совместной жизни.

Если обстоятельства способны формировать семью, не может ли сложившаяся семейная структура сама определять характер общества, его отношение к насилию и даже способы построения государства?