Многоликий Карамзин
12 ноября 1803 года император Александр I именным указом назначил Николая Михайловича Карамзина придворным историографом. Эта должность давала право доступа к древним рукописям в монастырях и библиотеках, и с этого момента он посвятил себя созданию «Истории государства Российского».
Трудно найти более неординарного и противоречивого человека той эпохи. Он был одновременно реформатором литературы, «первым» профессиональным писателем и историком. При этом творчество и жизненная позиция полны напряжения: он воспевал чувства в «Бедной Лизе», но в реальной жизни был крайне расчётлив и даже суров. Он выступал за свободу личности, но решительно защищал самодержавие и крепостничество.
Я думаю, противоречия даже глубже. Фамилия Николая Михайловича, согласно официальной генеалогии, ведёт начало от татарского «Кара-Мурза» («чёрный князь»). Эта фамилия возникла в XVI веке, и его предки были пожалованы дворянством в 1606 году. Однако следует отметить, что в академических кругах существует и другая точка зрения, согласно которой это может быть легендой о «знатном происхождении», созданной для возвышения рода, а реальное происхождение могло быть связано с мордовским именем «Карамса». При этом начинал он как истовый «еврофил». Закончил, правда, уже «консервативным западником».
Карамзин был не только писателем-сентименталистом, но и журналистом, мыслителем и даже «помещиком», управлявшим имением. Это «множество» позволяло свободно перемещаться между разными ролями и эпохами.
Как создатель «нового человека и нового языка» Николай Михайлович стремился через литературу воспитать «нового русского культурного человека», обладающего способностью к рефлексии и выражению чувств. При этом открыл в литературе «обыкновенного человека» и внутренний мир женщины. Он также радикально реформировал русский литературный язык, сделав его более близким к разговорной речи.
В молодости Карамзин с энтузиазмом воспринял идеалы Французской революции, но после казни Людовика XVI ужаснулся и навсегда разочаровался. В зрелые годы стал убеждённым защитником самодержавия и крепостничества, даже как помещик сурово требовал с крестьян оброк, что резко контрастировало с литературным образом «чувствительного человека».
Всю жизнь отстаивал достоинство человека и говорил, что «не унизит своей личности», но в то же время видел высшую ценность в служении государству (в лице монарха) и считал, что сильная власть необходима для сдерживания «злых» людей.
Пожалуй, лучшее произведение о начале трансформации Карамзина — книга Андрея Балдина «Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина», изданная в 2016 году к 250-летию со дня рождения Карамзина.
При этом он, меняясь сам, менял и наш язык. Балдин утверждает, что молодой Николай во время своего европейского путешествия (1789–1790) «отправился в путь с одним русским письменным, а вернулся с другим». «Буквоскоп» — это метафора, используемая для описания того, как Карамзин, наблюдая и впитывая иностранные языки, осуществил «оптическое» преобразование, тем самым создав основу современного русского литературного языка. Напомню, нашему герою было тогда 23 года!
Особенно хороша художественная реконструкция в книге Балдина. Он описывает диалог швейцарского философа Иоганна Каспара Лафатера и Николая Карамзина:
«Что пишут на русском языке — стихи женщинам, научные труды?» — спрашивает Лафатер. А Карамзин отвечает: «Молитвы».
Для Николая Михайловича русский язык до реформы — это язык церковного, «молитвенного» регистра. Он не имел ещё развитой светской традиции — ни любовной лирики, ни художественной прозы, ни научной терминологии в европейском смысле.
Карамзин говорит «молитвы» — то есть признаёт сакральную глубину русского слова, но своей же деятельностью стремится вывести язык из этой «молитвенной» замкнутости в светскую, научную литературу. Это и есть внутренний разрыв — благоговение перед языком и реформаторский напор.
Читайте там, где удобно MAX, Telegram, Дзен